Гражданский раздел:

Сколько человек пострадало в годы политических репрессий в Пермском крае?


Андрей Суслов 

По сей день государство то ли по недомыслию, то ли по привычной безответственности не ответило своему народу на этот вопрос. Официальные данные о количестве репрессированных за годы советской власти, как в масштабах страны, так и в масштабах Пермского края до сих пор не опубликованы.  А ведь наш интерес к этим данным носит не только исторический, но и глубоко личный характер. Тысячи людей хранят память о трагическом прошлом, они испытывают боль и стыд, когда современные «борцы» за счастье народа типа Зюганова или Жириновского публично утверждают, что репрессий «вообще не было».   Разумеется, свои спекуляции эти политики строят как раз на той политике замалчивания прошлого, которую на протяжении десятилетий ведет наша власть.

Автор статьи на протяжении многих лет занимается историей политических репрессий в Прикамье, накопил большой статистический материал. Цель сбора этих материалов не нуждается в объяснении: восстановление исторической правды о прошлом. При этом автор прекрасно сознает, что подсчет количества репрессированных в рамках того или иного региона – задача чрезвычайно сложная. Количественные данные, имеющиеся в нашем распоряжении на сегодняшний день, еще не достаточны для того, чтобы представить общественности точные и окончательные расчеты. Исследования продолжаются. На наш взгляд, сегодня целесообразно обозначить минимальный показатель числа пострадавших в годы репрессий, который вполне возможно определить на основе уже изученных автором источников и литературы. Это позволит очертить минимальный контур явления. Понятно, что реальные его очертания явно будут более значительными.

Приступая к подсчетам, определим для начала временные рамки исследования 1929-1953 годами, когда политические репрессии приобрели системный, массовый характер. Разумеется, репрессии были и раньше, и позже, большевистский режим взял их на вооружение с первых дней своего существования и не расставался с ними до конца. Но, напоминаем, мы поставили перед собой задачу сделать первый шаг к истине, определить минимальный показатель, обеспеченный доказательствами в виде реальных документов того времени.

Для начала определимся, кого считать жертвами политических репрессий? Сразу же наталкиваемся на возможность неоднозначного толкования этого понятия. Согласно Закону «О реабилитации жертв политических репрессий»:

«Политическими репрессиями признаются различные меры принуждения, применяемые государством по политическим мотивам, в виде лишения жизни или свободы, помещения на принудительное лечение в психиатрические лечебные учреждения, выдворения из страны и лишения гражданства, выселения групп населения из мест проживания, направления в ссылку, высылку и на спецпоселение, привлечения к принудительному труду в условиях ограничения свободы, а также иное лишение или ограничение прав и свобод лиц, признававшихся социально опасными для государства или политического строя по классовым, социальным, национальным, религиозным или иным признакам, осуществлявшиеся по решениям судов или других органов, наделявшихся судебными функциями, либо в административном порядке органами исполнительной власти и должностными лицами» (ст. 1).

Логика законодателя понятна. Если человека приговорили за антисоветскую агитацию – репрессия политическая; если за другие преступления, – нет. Если свободу ограничили (в любой форме: тюрьма, спецпоселение и т.д.) по социальному, национальному или другим указанным в законе признакам, – репрессия политическая, если такое основание подвести нельзя, – нет.

Однако такую логику нельзя признать безупречной. Встает, к примеру, серьезнейший вопрос о включении в рассматриваемую категорию ряда лиц, осужденных не по политическим статьям. Например, за «колоски», за прогулы, за самовольную смену места работы и т.д. Конечно, доля политических всегда была значительной среди заключенных. В 1929-1953 годах она колебалась от 18 до 56 процентов и в среднем превышала треть от общего числа всех осужденных. Так вот, признав всех неполитических обоснованно репрессированными, мы тем самым должны согласиться с тем, что сверхжесткие наказания были справедливыми. А затем дойдем до того,  что откажемся и от общей характеристики советской пенитенциарной системы тридцатых-сороковых годов как репрессивно-террористической и антигуманной.

Вряд ли кто-нибудь после всего, что мы узнали о своем «светлом» прошлом, решится утверждать такое. Вероятно, следует признать бесчеловечное обращение с любыми спецконтингентами общей  и главной характеристикой репрессивной политической системы того времени. Разумеется, речь не идет о том, чтобы зачислить в политические закоренелых мошенников и убийц. Но и их, по всей видимости, следует учитывать в числе подвергавшихся репрессиям в сталинское время, правда, с оговоркой, что они не были политическими преступниками.

Не обойтись без оговорок и при рассмотрении вопроса об узниках проверочно-фильтрационных лагерей (ПФЛ). Можно ли отнести фильтрацию к политическим репрессиям? С точки зрения государственной безопасности, проверка побывавших в плену военнослужащих была, наверное, оправданной. Однако следует ли считать целесообразным долговременное их пребывание в лагерных условиях, принуждение к труду, фактическое уравнивание с уголовниками? Нет никакого сомнения, что люди, оставленные после прохождения фильтрации в ПФЛ по экономическим мотивам (принуждение к труду), признанные невиновными в каких-либо преступлениях, тем более не замеченные в связях с зарубежными разведками, должны рассматриваться как пострадавшие по политическим мотивам.

Существует также целый ряд специфических проблем, связанных с подсчетами в рамках Пермского региона. Безусловно, жертвами политического террора признаются репрессированные на территории края органами ОГПУ-НКВД-МГБ по политическим мотивам (по крайней мере, получившие реабилитацию), а также раскулаченные и выселенные за пределы края. Сомнения возникают по другому поводу: включать ли в число пострадавших от репрессий на территории края граждан из других регионов – тех, кто отбывал здесь наказание или был выселен. Не приведет ли это к искусственному завышению числа репрессированных по стране? Думается, было бы кощунственно и методологически неправильно исключать из этого числа тех, кто страдал на нашей земле. Другое дело, что подсчеты необходимо вести, четко разделяя репрессированных в Прикамье и прибывших не по своей воле из других краев.

Много трудностей встречается в подсчетах, связанных с периодом 1930-1938 годов. Мы имеем в своем распоряжении статистические данные по Уралу, но из них достаточно трудно вычленить количественные показатели, относящиеся только к Прикамью. Тем не менее, подсчет арестованных ОГПУ-НКВД и заключенных в лагерях и колониях на территории соответствующей современной Пермского края нам вполне по силам. Подсчитать же количество раскулаченных и спецпереселенцев уже значительно сложнее, так как данные по районам сохранились не по всем годам.

Имеют место разночтения по различным источникам, касающихся подсчета заключенных и спецпереселенцев. Здесь не обойтись без тщательного сопоставления и анализа степени достоверности источников. Есть опасность недоучета находящихся в пути заключенных и спецпоселенцев, опасность повторного учета перемещаемых в рамках края контингентов. Однако при внимательном рассмотрении здесь вполне можно установить и учесть степень погрешности.

Здесь, кстати, необходимо высказаться о нашем отношении к сохранившимся статистическим документам репрессивных органов тех лет. Исследования целого ряда современных историков показали, что этой статистике, с учетом весьма несущественной погрешности, доверять можно. Она велась для «внутреннего употребления» и не предназначалась для «введения в заблуждение» общественности. От точности подсчетов спецконтингента зависело многое: планирование производства и снабжение всем необходимых промышленных объектов, обеспечение продовольствием и товарами, как репрессированных, так и тех, кто их «обслуживал», определение штатов пенитенциарных учреждений и прочее. Искажение этой внутренней статистики вряд ли было на руку политическому руководству.

Количество арестованных на территории края по политическим мотивам за период 1929-1953 гг. и ныне реабилитированных – 37079 человек. Эту цифру подтверждают архивные дела и учетные карточки, хранящиеся в Государственном общественно-политическом архиве Пермского края. Но эту цифру нельзя считать окончательной: процесс реабилитации еще не закончен, постоянно добавляются новые имена. Пусть понемногу, но добавляются.

Выявить, сколько людей на Пермского земле были «раскулачены» и высланы, значительно сложнее в связи с неполнотой имеющихся архивных источников. Вот несколько отправных точек для расчетов. По подсчетам М.А. Ивановой к лету 1930 года только в Пермском округе было «раскулачено» и выслано 3325 человек[1]. За 1930-1932 годы по Уралу было выслано 30 тыс. семей, то есть около 150 тыс. человек, существенная часть которых, никак не меньше 30 тыс. человек, приходится на Прикамье.

Далее, имея в виду все оговорки, попробуем подсчитать число прибывших в Пермский регион репрессированных по категориям. Количество заключенных в колониях и других местах заключения Пермского края до начала «великого перелома» можно оценить цифрой, не превышающей 5 тысяч человек. Даже после значительного увеличения этого контингента на 1 июля 1931 года в местах заключения, подведомственных Наркомюсту находилось 5376 заключенных и 2660 ссыльных, приговоренных к принудработам[2]. Но, начиная с конца 1929 года, резко увеличивается число заключенных в лагерях ОГПУ. Один из первых лагерей промышленного ГУЛАГа был заложен на Вишерской земле. В 1930 году его население составляло около 20 тыс. человек. В 1934 году Вишерлаг расформировали. Несколько лет спустя в Прикамье появляется новый остров «архипелага ГУЛАГ» – Усоллаг. За первый год существования этого лагеря количество его обитателей возросло весьма существенно. На 1 февраля 1938 года здесь насчитывалось 873 заключенных, в апреле их было уже 10749, в октябре – 18192, а 1 февраля 1939 года – 34 403[3]. В том же году (на 1 августа 1939 года) за Молотовским отделом исправительно-трудовых колоний числилось 5359 заключенных[4]. За годы войны и послевоенные годы лагерное население существенно увеличилось. К примеру, в январе 1944 г. в Усоллаге содержалось 36 456 заключенных, в Соликамлаге – 7 025, в Широковлаге – 10 904, в лагерях и колониях УИТЛК (на 15 октября 1944 г.) – 23 287[5].

По подсчетам, сделанным накануне амнистии 1953 года (на 5 мая), в Пермском крае содержалось 112 238 заключенных: 24 201 в Усольлаге, 22 120 в Кизеллаге, 27 425 в Ныроблаге, 12 267 числилось за Молотовстроем, 3468 – за Усольгидролесом, 22 757 – за УИТЛК[6].

К какому же итогу можно прийти, учитывая названные ориентиры? Общая цифра заключенных, содержавшихся в Прикамье после смерти Сталина известна: более 112 тыс. человек. Сложив цифры на начало 1944 года, получаем более 77 тыс. человек. Сделаем допущение, что из них до 1953 года в лагерях оставалась половина, то есть 38 тыс. человек (на самом деле –  намного меньше, вследствие того, что заключенные освобождались, перемещались за пределы края и умирали). Допустим также, что из 34 403 заключенных на начало февраля 1939 года до 1944-го дотянула также половина, 17 тыс. человек (на самом деле, также –  намного меньше, вследствие большой амнистии 1941-1942 годов, массовой гибели лагерников в 1942 году, перемещений, выхода на волю и т.п.).

Итак: 193 тыс. человек. Это минимальное количество граждан, прошедших лагеря и колонии на территории Пермского края в 1929-1953 годы.

Как ни велико было число заключенных, все же наиболее массовыми политическими репрессиями стали экспроприация крестьян в ходе коллективизации и спецпоселения. О числе оторванных от родных мест на Урале речь уже шла. Однако еще больше жертв раскрестьянивания прибыло на Урал из других регионов. Например, в июне 1931 году на Урале было насильственно расселено 47157 семей. Проведенная порайонная выборка показывает, что из них в Прикамье находилось 9003 семьи (около 45 тыс. чел.)[7]. Только за 1930-1931 годы Урал принял 123,5 тыс. «кулацких» семей (571,3 тыс. чел.)[8]. Спецпереселение продолжалось и позже. В 1932 году Урал был самым крупным районом спецпоселений в стране; на его территории размещалось более трети спецпоселенцев. Пермский край принял около 140 тысяч «раскулаченных» 1-й и 2-й категории.

В военные и послевоенные годы к категории спецпереселенцев, именуемой теперь «трудпоселенцы», добавились новые: выселенные из Крыма, с Северного Кавказа, члены семей украинских и прибалтийских антисоветских воинских формирований и другие. Спецпоселенцы начали прибывать в Пермский край с 1943 года в дополнение к 56 317 трудпоселенцам, зарегистрированным на 1 января 1943 года. На 1 апреля 1945 года в Пермском крае числилось 47 556 «бывших кулаков», 19 847 переселенцев из Крыма и 1043 «оуновцев»[9].

Эшелоны со спецпоселенцами прибывали в Прикамье и в послевоенные годы. В июле 1950 года на учете областного отдела спецпоселений стояло 90 860 человек. К 1953 году их число сократилось совсем ненамного. На 1 января 1953 года в Пермского края числились 87 171 спецпоселенец, 42 ссыльно-поселенца, 6 ссыльных и 287 выселенцев[10]. Учитывая то, что в 1946 году подавляющее большинство «бывших кулаков» были сняты с режима спецпоселения, можно констатировать, что в 40-х – начале 50-х в Прикамье размещалось не менее 90 тыс. депортированных из других регионов спецпоселенцев.

В годы Великой Отечественной войны стремление обеспечить экономику мобильной рабочей силой, с одной стороны, и специфические условия военного времени, с другой, привели к появлению новых категорий спецконтингента: трудмобилизованных (трудармейцев) НКВД, военнопленных, интернированных, узников проверочно-фильтрационных лагерей. Только на 1 января 1944 года на территории Молотовской края числились 33 787 «мобилизованных немцев», из них 19 032 содержались в лагерях НКВД и 14 755 – на зонах при промышленных предприятиях[11]. В том же году на строительство Широковской ГЭС были направлены 3241 мобилизованных калмыков, размещенных в Широковском ИТЛ. Столько личных карточек сохранилось в лагерном архиве[12].

По нашим весьма осторожным подсчетам более 40 тысяч бывших советских военнослужащих прошли через Березниковский проверочно-фильтрационный лагерь № 0302.

Таким образом, исходя из самых осторожных, минимальных оценок, общее число жертв политических репрессий на Пермской земле в 1929-1953 годах следует оценивать цифрой 567 тысячи человек. В их числе пермяков – 30 тысяч сосланных на спецпоселение и 37 тысяч арестованных на территории края. К ним мы можем добавить прибывших из других областей и краев не менее 193 тысяч заключенных лагерей и колоний, находившихся на территории края, не менее 140 тысяч спецпереселенцев-»раскулаченных», не менее 90 тысяч насильственно переселенных в военные и послевоенные годы, не менее 37 тысяч трудмобилизованных НКВД и не менее 40 тысяч узников ПФЛ. Заметим, что военнопленные и интернированные, как иностранные граждане, в данный подсчет не вошли.

Для справки: по минимальным (и неофициальным) данным в целом по Советскому Союзу за годы сталинского террора количество заключенных составило 18 млн. человек, спецпоселенцев – 7 млн., трудмобилизованных НКВД – 400 тыс. человек, узников ПФЛ – более 2 млн. человек.

 

Андрей Суслов, профессор,

заведующий кафедрой отечественной истории Пермского государственного гуманитарно-педагогического университета, член правления Пермского краевого отделения международного общества «Мемориал»

 



[1] См.: Годы террора. Ч.I. Пермь, 1998. С.54.

[2] ГАСО, ф.р-148, оп.5, д.26, л.75.

[3] ГА РФ, ф.9414, оп.1, д.1139, л.57; д.1140, л.7, 140.

[4] ГАРФ, ф.9414, оп.1, д.1139, л.57; д.1140, л.7, 140; д.329, л.31; архив УВД Пермского края, ф.39, оп.3, д.3, л.35.

[5] ГА РФ, ф.9414, оп.1, д.329, л.31; Архив УВД Пермского края, ф.39,  оп.3, д.17, л.5.

[6] ГАРФ, ф.9414, оп.1, д.686, л.9.

[7] ЦДОО СО, ф.4, оп.9, д.253, л.346-348.

[8] Там же.

[9] ГА РФ, ф.9479, оп.1, д.119, л.74; д.254, л.167.

[10] ГА РФ, ф.9479, оп.1, д.641, л.4, 377 об.

[11] Маламуд Г.Я. Заключенные, трудмобилизованные НКВД  и спецпоселенцы на Урале в 1940-х – начале 50-х гг., Екатеринбург, 1998. с.84.

[12] Архив учреждения ВВ-201, картотека.

 

Поделиться:

Также рекомендуем прочитать:
| «Пожалуйста, найдите дело моего отца и дайте мне правдивый ответ»
| Благодарности-2017
| Историческая политика в России: почему она разобщает, а не объединяет
| Мемориальские хроники. Июль 2017
| «Осужденным к расстрелу рубили головы топором...». Зачем Сталин устроил Большой террор и утопил страну в крови?
| Без отцов и Дмитриева. Сироты Сандармоха вспоминают расстрелянных родственников
| Стена скорби — между нами
| «В 1930-е годы люди ещё помнили, как жили до революции». Историк Сергей Шевырин о мотивах Большого террора
| Акция памяти жертв Большого террора прошла в Перми
| Стыдные вопросы про 1937 год. Что такое Большой террор? Для чего были нужны репрессии? Сталин лично отдавал приказы о расстрелах?

blog comments powered by Disqus