«Опубликуйте после моей смерти…»


Автор: В.А. Зверев

Источник

30.05.2017

Предисловие.

Настоящая публикация содержит ниже расшифровку нескольких фрагментов старых магнитофонных записей. О своем «гулаговском» многолетнем жизненном опыте рассказывает родственникам и друзьям Владимир Николаевич Гомбоев – прямой потомок, правнук Николая Александровича Бестужева, знаменитого декабриста и по совместительству морского офицера, историографа флота, писателя, критика, изобретателя, художника XIX в. Дочь Бестужева Екатерина, родившаяся в Сибири, была замужем за видным представителем бурятской интеллигенции Найданом (Николаем) Гомбоевым, известным своей дипломатической и просветительской деятельностью, способствовавшей сближению России, Монголии и Китая.

Владимир Николаевич, внук Найдана и Екатерины, родился 23 июля 1910 г. в Пекине. В трехлетнем возрасте выехал с матерью в Петербург к родным, где встретил 1917 г. В период революционных потрясений мать с сыном переезжает в Забайкалье, затем в Ургу (Улан-Батор) и, наконец, в Харбин. В этом преимущественно русском тогда городе на территории Китая Владимир учился в гимназии, потом в техническом железнодорожном училище. Работал до 1940 г. на автоматической телефонной станции. Одновременно в 1930-х гг. учился на Харбинских епархиальных богословских курсах, затем в Богословском институте святого Владимира. В этот же период своей жизни он женится на Александре Гавриловне Рыбиной. В 1940 г. Владимир Гомбоев увольняется с АТС и некоторое время занимается «охотой на крупного зверя», но потом возвращается на телефонную станцию, обслуживающую Китайско-Восточную железную дорогу.

Владимир Гомбоев с братом. Харбин, ок. 1920 г.

Владимир Гомбоев с братом. Харбин, ок. 1920 г.

В октябре 1945 г. Гомбоев впервые был арестован пришедшими в Харбин следственными органами Смерш Приморского военного округа, обвинен по ст. 58, пункт 2-11 УК РСФСР, в 1946 г. заочно и безвинно приговорен особым совещанием к 10 годам исправительно-трудовых лагерей за то, что якобы был членом контрреволюционной организации Национально-трудовой союз нового поколения. Отбывал лагерный срок в печально известном Озерном лагере в Иркутской области, потом находился в ссылке на Саралинских золотых рудниках в Хакасии, работая бурильщиком на шахте «Встречная».

В октябре 1955 г. Гомбоев вновь был арестован КГБ, обвинен по ст. 58-10, ч. 1 и приговорен Хакасским областным судом к 10 годам исправительно-трудовых работ в лагере и последующим 5 годам поражения в избирательных правах. Однако Верховный суд РСФСР срок снизил до трех лет с отменой лишения избирательных прав как лицу без гражданства. На этот раз от наказания Владимира освободили по зачетам досрочно в 1957 г. Вскоре он приехал в Бийск к своей семье, а 15 июня 1958 г. был рукоположен церковью в сан диакона.

В дальнейшем жизнь Гомбоева складывалась относительно благополучно – в кругу родных и в лоне церкви сначала в Бийске, потом в Новосибирске. Однажды ему даже удалось получить разрешение на посещение в Австралии своих дочерей.

Во время этой длительной поездки (1975–1976 гг.) в Сиднее, оттаяв душой в обстановке политической свободы, в теплом кругу родственников и их друзей Владимир Николаевич охотно делился воспоминаниями и читал свои стихи, комментируя обстоятельства их написания. О самых тяжелых обстоятельствах жизни он рассказывал с неподражаемым юмором, вызывая у слушателей «смех сквозь слезы».

Стремясь сохранить бесценные свидетельства трагической истории семьи потомков декабристов и всего российского общества, кто-то из слушателей включал магнитофон, при этом Владимир Николаевич не знал, что его записывают. Магнитофонная пленка долгое время хранилась в Австралии. Воспоминания и стихи Гомбоева, записанные на ней, были смонтированы с любимыми в семье песнями. В 1990-е гг. кассету привезли в Россию, и здесь уже в 2010-х гг. она стала доступной для моего изучения. Одна из ее копий сейчас хранится в семье Редько-Ситниковых в Новосибирске. Незадолго до своей смерти, последовавшей 17 июля 1977 г., в особой тетради, которая сейчас тоже хранится в нашем семейном архиве, Владимир Николаевич написал несколько пояснений к своим стихам. Стихотворных текстов он создал довольно много, но никогда не пытался их опубликовать при советской власти, в условиях отсутствия свободы слова. Просил обнародовать стихи после его смерти.

К большому сожалению, первые 20 минут той магнитофонной записи, о которой идет речь, испорчены и не поддаются расшифровке. С 21-й минуты начинается дословно транскрибированный мною рассказ В.Н. Гомбоева о его пребывании в сталинских карательных учреждениях, фрагменты из которого далее я воспроизвожу с некоторыми сокращениями. В квадратных скобках вставлено несколько моих пояснений.

Весточка родным из исправительно-трудового лагеря, 1956 г.

Весточка родным из исправительно-трудового лагеря, 1956 г.

Крокодил в Озерлаге

«Обычно в лагерях пища была очень однообразная. В лагерях кормили полгода вареной пшеницей, полгода вареной кукурузой, полгода вареным пшеном, полгода вареной крупой. Заключенные почему-то эту крупу называли “кирзой”. (Кирза – это такой материал, из которого шьется до сих пор у нас в Cоветском Cоюзе голенище для рабочих сапог. Рисунок этой отпечатанной кирзы чем-то напоминает вот эту самую перловую кашу. Как будто сапоги забрызганы этой перловой кашей. Потому и прозвали эту кашу кирзой.) Ну вот, когда эта пища надоедала, то люди большей частью сидели хоть и не голодом, но впроголодь. Потому что ее пихаешь, эту пищу в горло, а она лезет назад. Потом, когда пищу сменят, в охотку, конечно, любая пища идет хорошо, но если ей пользоваться целых полгода, то, конечно, она страшно надоедает, и уже в горло не лезет.

И распространился по [Особому] лагерю [№ 7 МВД СССР «Озерный»] слух о том, что якобы правительство постановило открыть при лагерных столовых платные столовые, где заключенные “за известную сумму денег”, как выразился начальник лагеря Алексеенко, смогут покупать колбасу, ветчину, яйца, еще там… пироги какие-нибудь. Ну, в общем, пообещал очень много, но ничего не выполнил. Это его именно характерная черта – он очень много обещает и никогда ничего не делает.

А в то время начальником снабжения и помощником начальника лагеря был некто Квашнин, который, собственно говоря, и занимался кормлением всей этой нашей лагерной оравы. Особенно он и не разбирался, да и нечего ему было разбираться: получит вагон того, вагон другого, привозил это в лагерь и кормил нас по полгода тем, что у него было. Но как-то пришла мне на мысль такая идея: высмеять вот этих всех начальников, которые очень много обещают и никогда ничего не делают. Я написал стихотворение, посвященное лагерной администрации, в частности, начальнику снабжения капитану, кажется, Квашнину.

Делать было нечего,
И есть в столовой нечего.
Эх, Квашнин, Квашнин, Квашнин,
Вы, советский гражданин,
Накормили бы Вы нас,
Как положено хоть раз!
Крокодил Вам шлет привет,
Приглашает на обед!
Будут яйца, ветчина,
Осетровая икра,
Пироги и кулебяки,
Вплоть до жареной собаки.
Это всё мы поедим,
Вас собакой угостим.

И подписался: “Уважающий Вас Крокодил с семьей”.

[Комментарий В. Н. в тетради: «Некоторые заключенные откармливали щенят и затем съедали их».]

Это стихотворение было вызвано еще и тем, что обычно после утренней проверки, когда нас выстраивали – две или три тысячи человек, и потом по пятеркам считали, и когда сходились цифры, нам говорили: “Разойдись”… И мы бегом бежали в столовую для того, чтобы захватить очередь около раздаточного окна, потому что каждой бригаде хотелось поскорее поесть, немножко отдохнуть, а потом идти на развод на работу. И какой-то из лагерных художников в отделе высмеивания лагерных недостатков, который назывался “Крокодилом”, повесил довольно большую картину, в которой было нарисовано, как лагерники после того, как кончалась проверка, разбегаются и бегом летят в лагерную столовую. В дверях создается, значит, пробка, некоторые лезут в открытые окна, некоторые в форточку. И как у знаменитого Гоголя было в рассказе “Вий”, мы, как черти, застревали кто в окнах, кто в дверях, и эта картина мне напомнила вот этого самого Вия, и я решил написать это стихотворение.

Правда, это стихотворение было написано мною, но не моим почерком, потому что при розысках нашли бы мой почерк и меня бы за это по головке не погладили. Я попросил своего товарища, который умел писать разными почерками, он написал это стихотворение совсем другим почерком, которым он когда-то писал что-то. И это стихотворение было приколото на стене в столовой.

Конечно, это стихотворение вызвало большую сенсацию для заключенных, потому что, как мне передавали, около столовой собралась огромная толпа зевак, которые с удовольствием читали это стихотворение, смеялись в кулак и быстренько расходились по столовой, давая место другим желающим почитать это стихотворение, но, как видно, не всем это стихотворение понравилось. Возможно, кто-то из стукачей так называемых, сорвал это стихотворение и передал, куда нужно, для расследования. Во всяком случае, автора этого стихотворения долго искали, но, к счастью не нашли».

 

 

«Прощальный поцелуй» Сталина

«При прощании с покойником в церкви поется песнопение, в котором есть такие слова: ”И целуйте мя последним целованием”. Эти слова напомнили мне одно событие, которое совершалось когда-то в лагерях. И мне хотелось это событие назвать именно словом церковного песнопения: “И целуйте меня последним целованием”, то есть “Отдайте мне последнее прости”.

Вот это самое “последнее прости” в лагерях выражалось совсем по-другому. Дело в том, что было в одно время – покойников, умерших в лагере, вскрывали, анатомировали, смотрели причины его смерти, затем рассматриваемые органы укладывали обратно, наскоро зашивали труп, выдавали соответствующий ордер в какие-то там организации, которые давали разрешение на похороны этого трупа. Но в то время, когда труп вывозился из морга за пределы зоны для похорон... Так вот, чтобы этот труп не был выброшен, и вместо этого трупа умышленно не залез кто-нибудь из живых, то администрация лагеря, конечно, не без ведома Иосифа Сталина, придумала очень интересный выход из положения: когда труп подвозился на санях или телеге к проходной вахте, то вахтер брал обычный молоток и разбивал вывозимому за пределы зоны трупу голову.

Если молотка под руками не находилось, то он брал лом. Этим ломом они прощупывали обычно бочку с нечистотами, которая вывозилась за пределы зоны из уборных. Там был человек, который черпал эту самую жижу в бочку, а потом эту бочку прощупывали этим ломом. И вот этим грязным, поганым ломом покойнику пробивали череп и таким образом лишали возможности будто бы живому человеку оттуда, из зоны, убежать. Собственно говоря, и вахтеру было спокойно, и трупу не всё ли равно – пойдет он за зоны с проломленной головой или с непроломленной головой.

Вот потому я так и назвал это самое свое… Не стихотворение, потому что на эту тему у меня было стихотворение написано, причем очень большое стихотворение. Причем это стихотворение попало туда, куда не следует, и мне дали очень большой срок как бы за клевету… Поскольку я своими глазами это видел, и мне товарищи это рассказывали, потому я утверждаю, что это не клевета, а это есть “прощальный поцелуй”, который Сталин отдавал своим гражданам.

БАМ

Я был на знаменитом БАМ.
О боже, что творилось там!
Людей всё голодом морили,
И многие с ума сходили.
Работал каждый через силу
И тысячи нашли могилу
В чужой и дальней стороне,
Мечтая о родной земле. <...>
Лежат они в тайге кругом
И с головой, пробитой молотком,
“Нельзя покойных хоронить,
Чтоб череп им не проломить”, –
Таков был сталинский закон,
Теперь он, верно, отменен –
“Пусть в лучший мир идет любой,
Но с проломленной головой”.
Какую подлость, господа,
Творил “наш Сталин” иногда!
А сколько здесь лежит друзей:
Литовцев, русских, латышей,
Карело-финнов, украинцев,
Испанцев, чехов, итальянцев,
Поляков, немцев и мадьяр,
Эстонцев, финнов и татар.
Ну, словом, люди всей земли
Здесь для себя приют нашли.
Недаром люд нам говорит:
“Под каждой шпалой труп лежит”.
Их погубили, господа,
Болота, горы и леса,
Болезни разные, цинга,
Но больше всех тот страшный сон –
“Великий Сталинский закон”.

О БОЖЕ, ПРАВЫЙ И БЛАГОЙ!
ПОШЛИ ИМ ВЕЧНЫЙ УПОКОЙ!».

После освобождения в Бийске, 1961–1962 гг.

После освобождения в Бийске, 1961–1962 гг.

Одесская оперетта

«Недавно мне попалась книга Бориса Дьякова, где он пишет о лагерях. Там в одном месте он рассказывает о начальнике режима лейтенанте Галимове. Там он пишет, что этот лейтенант Галимов говорил довольно часто: “Отойди от углы”, “Отойди от окны”. Я пробыл в этом лагере 4 года и 28 дней и ни разу не слышал, чтобы Галимов говорил «Отойди от углы», так что, наверное, Дьяков тут немножечко прибавил от себя. А вот «от окны»... это он говорил довольно часто.

Почему? Потому что обычно через вахту пропускали ночью или очень рано утром. Зимой мороз был градусов 50 и больше, и Галимову, конечно, не хотелось выходить на мороз, считать, сколько человек заключенных он выпустил, сколько человек заключенных он впустил. И он открывал форточку, обычно говорил: “Отойди от окны”. И потом начинал считать, когда мимо форточки проходили заключенные: столько-то он выпустил, столько-то он запустил. Число сошлось, и он был очень доволен. Вот на эту тему я написал стихотворение однажды.

Закончился рабочий день,
На землю пала ночи тень,
И заключенных шумный рой
Стремится к вахте проходной.
На вахте строгий лейтенант,
Немного грубый, но педант.
Внимая шуму всей толпы,
Кричит: “Уйдите от окны”.

Закончив свое пребывание в лагерях, я был сослан на Саралинские рудники. Там мне пришло на мысль написать стихотворение о моем труде. Я написал:

Я под землей с машиною в забое,
Буравлю кварц и достаю руду,
А сердце мне твердит совсем иное,
Оно влечет меня к любимому труду.
Из-под земли широкою рекою
Течет наверх тяжелая руда,
А сердце вновь твердит совсем иное,
Оно влечет меня для милого труда…
Вот карандаш и белый лист бумаги,
В душе своей я слышу тайный зов.
Ведь для поэта чистый лист бумаги –
Большое поле для его трудов.

Это стихотворение было посвящено моему труду в забое, где мы были в Саралинских рудниках и доставали золото, которое отправлялось на обогатительную фабрику и вывозилось в государство».

В окружении родных и друзей

 в окружении родных и друзей

«<…> Когда нас освободили [из Озерлага], прислали нас в красноярскую тюрьму и оттуда нас посылали в ссылку. Когда я приехал в ссылку, со мной были женщины, которые в лагерях себе нажили детей, они уже приехали со своими незаконными мужьями, жили вместе, кто как. Но, главное, в судебном постановлении не было нам ссылки, а это уже произвольно после отбытия срока нас отправляют в ссылку. Я, значит, написал:

Безжалостной рукой решается судьбина –
Моя и милых для меня людей.
Печальная для нас рисуется картина:
Мы жить должны далёко от семей.
Средь диких гор безвестная долина –
Сюда я сослан “кучкою людей” (кремлевских),
Дано позорное мне званье “гражданина”,
Рабом я должен быть на родине моей.
Но не был я рабом доныне
И совестью своей не торговал!
Среди людей бродил я, как в пустыне,
Зато на Бога крепче уповал.

Я вам вот что расскажу… У нас как-то привезли из Одессы одесскую оперетту, всю целиком – балетмейстер, балерины, солисты, потом танцоры… [Далее идет диалог В.Н. с его заинтересованными слушателями].

– Оркестр?
– Оркестр у нас свой был. А руководителем оркестра у нас был какой-то руководитель венской оперы, дирижер венской оперы. Ну, у нас были эстонцы, латыши и всякие…
– Это куда привезли?
– В лагерь, в лагерь!
– В лагерь? Вас развлекать?
– Зачем? Посадили всех! [Слушатели смеются]. У нас в лагере была самодеятельность, а тут приехала оперетта, конечно же, жизнь в лагере оживилась, потому что стали репетиции там, и люди новые…
– А их за что?
– За то, что они остались при Гитлере и развлекали немецких офицеров. Они уже были в лагере, а я как раз приехал. И они устраивали концерт в одном из цехов нашего завода. Поставили два грузовика, борта раскинули, сделали такую сценку, и вот на сценке они выступали. Но дело в том, что я уже три-четыре или пять лет женского голоса не слышал. И вот я стою у колонны цеха, и поет какая-то девушка или женщина вот из этой оперетты, молоденькая такая… И что она пела, я уже и не знаю, но так женский голос на меня подействовал, что я стоял и плакал.

И потом я почувствовал, что надо женщину очень любить и нужно ее очень уважать. Почему? Потому что три-пять лет не слышать женского голоса… и потом он… какой он, понимаете, сладостный, такой приятный, такой хороший! И потом готов жизнь свою отдать за то, чтобы услышать его. И тогда я оценил (я никогда так не придавал особого значения женщине)… и тогда я почувствовал, что это что-то такое ценное.

Великий Бог! Ты вечно прав!
Уйми мой непокорный нрав.
Подай десницу мне твою.
Наставь на правую стезю.

И дай мне, Боже, новых сил,
Чтоб труд мой пользу приносил!
К твоим глаголам звать детей,
Глаголом жечь сердца людей.

С женой и внучкой в Бийске, 1964 г.

С женой и внучкой в Бийске, 1964 г.

Еще одно маленькое стихотвореньице, это когда я попал в тюрьму второй раз.

Вторично волею небес
Я взят в тюрьму УКГБез,
И следствие началось вновь
О том, о чем бурлила кровь
В те отдаленные года.
О чем мне думалось тогда,
О чем писал, о чем мечтал?
Зачем о БАМе прочитал
Свои стихи на пикнике
Я в Саралинском руднике?».

Рассказ В.Н. Гомбоева заканчивается на 57 минуте.

д-р ист. наук, профессор В.А. Зверев

Поделиться:

Также рекомендуем прочитать:
| В магазине «Пиотровский» пройдёт презентация новой книги Анны Кимерлинг
| «За что?»
| Умер Лев Нетто
| Проект 37/17. География репрессий. Пермские историки запустили проект «По дороге памяти»
| «За оскорбление чувств ветеранов войны». Как в Германии под давлением нацистов запрещали фильм, снятый по роману Ремарка «На Западном фронте без перемен».
| Номера вместо имен. Историк Виталий Семенов — о том, как гибнет историческая память
| "Мемориал" – о строителях канала имени Москвы
| Последний адрес. Почему важно помнить о жертвах «Большого террора»
| На «Аллее правителей» в центре Москвы решили установить памятники Ленину и Сталину
| Историк Борис Колоницкий: Я не хочу, чтобы меня учили патриотизму

blog comments powered by Disqus