«Результаты придут на следующем витке, а пока мы идём, потому что нас ведёт совесть»


Автор: Вадим Кантор

Источник

27.10.2017


Примечание: ко Дню памяти политзаключённых публикуется отличная статья Вадима Кантора о протестной акции на Красной площади в 1968 году. Статья публикуется в сокращённом варианте. В полном объёме статья доступна в источнике.


25 августа 1968 года на Красную площадь вышли несколько человек, чтобы выразить свой протест против ввода советских войск в Чехословакию. Они знали, что их арестуют, отправят в тюрьмы и лагеря. С того памятного события прошло почти полвека. Мы встретились в Москве с Павлом Литвиновым, участником той легендарной демонстрации, чтобы поговорить и о самой акции, и о том, как общались между собой диссиденты в эпоху до мобильных телефонов и интернета. И, конечно же, о дне сегодняшнем.

И всё так же, не проще,
Век наш пробует нас... 
Александр Галич

Без мобильников и соцсетей

Если вспоминать о той эпохе 60-х, то сейчас кажется удивительным, как вы могли договариваться о встречах, координировать свои действия без того, к чему мы все сейчас так привыкли – без мобильных телефонов, без социальных сетей. Как в те времена вам удавалось договариваться о месте и времени акций?

Более того, у меня дома на Спиридоньевке даже не было домашнего телефона. Мы недавно туда переехали, и, думаю, что установку телефона даже задержали из-за меня – телефон поставили уже после моего ареста. В соседней квартире жил актёр Анатолий Папанов, у него телефон был с первого дня и он разрешал мне звонить, при этом я говорил по телефону об адвокатах, арестах. Как я потом узнал, это пугало его жену, она рассказывала об этом каким-то общим знакомым, по-моему, Лиле Лунгиной. А сам Папанов, по крайней мере, виду не показывал. Но по телефону я не говорил о встречах, о которых никто не должен был знать, говорил только об открытых правозащитных мероприятиях, которые проходили в то время.

В то время я был в центре событий – масса линий замыкались на мне. Были люди, которые меня знали и неохотно разговаривали бы с другими. Поэтому во многих случаях надо было делать всё лично. Я садился в метро, у меня с собой всегда был портфель, полный всякого самиздата. В то время я работал над двумя книгами, которые вышли позже: книга о деле Буковского, о котором я узнал незадолго до этого, и о демонстрации 1967 года на Пушкинской площади (в зашиту Галанскова, Добровольского, Радзиевского и Лашковой). Эти книги всегда были со мной, потому что я не мог их держать дома. Конечно, меня могли арестовать с этим портфелем, но, видимо, не было приказа.

Павел Литвинов (фото из архива общества Мемориал)

Квартира была абсолютно прозрачной – там подолгу никто не бывал, потому что сестра и её муж были биологами и летом уезжали в экспедиции. В моё отсутствие квартиру могли в любое время вскрыть, что КГБ регулярно и делало. Поэтому я должен был или всё носить с собой или кому-то отдавать. К примеру, мне говорили, что вот кто-то написал письмо протеста. Я заезжал к этому человеку, брал письмо и вёз его к тем, кто мог его перепечатать. Помимо Наташи Горбаневской у меня было два таких человека: жена Ильи Габая - Галя, а также Маруся Рубина (ей далеко за 90 и она до сих пор жива, живёт в Израиле). Она работала биологом в одном из академических институтов, была кандидатом наук. Днём она ходила на работу, а ночью перепечатывала для меня. Она была намного старше, и я, молодой дурак, не понимал тогда, сколько это работы. Вот они трое перепечатывали эти книги. И когда была готова очередная закладка, одну книгу я отдавал на квартиру родителей – мы считали, что туда не придут. Один экземпляр я отдавал Андрею Амальрику, о чём совершенно никто не знал. Амальрик жил в огромной комнате в коммунальной квартире возле театра Вахтангова. Из-за того, что там жило 10 семей, квартиру нельзя было обыскать тайно и поэтому один экземпляр я оставлял у Андрея. К моменту моего ареста книга была практически готова, оставалось вычитать какие-то мелочи. Я попросил Андрея, чтобы он передал книгу голландскому журналисту Карeлу ван хет Реве, с которым мы уже об этом договорились. Потом Амальрик написал книгу «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года», которая сделала его известным в мире публицистом. Сначала в названии был выбран 1980-й год, и Виталик Рубин предложил изменить год на 84-й, чтобы была перекличка с Оруэллом (Андрей написал об этом в предисловии). Для того времени это была первая уникальная попытка социологического анализа диссидентского движения, книгу потом перевели на многие языки.

Павел Литвинов (в центре вверху), Гюзель Амальрик и Андрей Амальрик (внизу). Фото из архива общества "Мемориал"

Вот так это и было – я бегал с материалами в руках. А если нужно было поговорить, то мы приходили и говорили друг с другом. Или переписывались, если опасались прослушивания: были такие детские пластиковые доски, на которых можно было писать, потом стирать написанное, а потом снова писать – мы называли их русско-русский разговорник. Мы считали себя открытым движением, но мы не хотели, чтобы о наших действиях знали заранее. Поэтому о том, что на завтра назначена демонстрация, мы не говорили вслух.

Демонстрация восьмерых

Был ли тот выход на Красную площадь 25 августа 1968 года спонтанным для вас событием? Ожидали ли вы, что события в Чехословакии могут пойти именно так?

Конечно, мы ожидали, что это произойдёт, об этом многие говорили, таким было общее ощущение, но мы не знали даты ввода войск заранее. Я помню, что одним из первых об этом говорил ленинградский инженер Лев Квачевский: он приехал ко мне в мае 1968 и сказал, что если введут войска в Чехословакию, то письмами здесь уже не отделаешься, надо выходить на площадь. Его арестовали в августе 1968, ещё до нашей демонстрации. .

Как определилось место, время, состав участников той демонстрации?

Мы узнали о вторжении утром 21 августа, мы с женой тогда ночевали у Лары Богораз. Как сейчас помню, вдруг звонит Наташа Горбаневская, ещё через пару минут позвонил Петя Якир и сказали, что ввели войска в Чехословакию. В тот день вновь включили радиоглушилки, которые к этому времени уже пять лет как молчали. И потом глушение продолжалось уже до самой перестройки.

На следующий день я зашёл к Ларе, которая объявила свою персональную забастовку в Институте русского языка, где она работала. Институт был рядом с квартирой на Спиридоновке, где я жил. Лара пришла ко мне и сказала, что собирается назначить демонстрацию на 12 часов, но приглашать мы никого не будем. Дальше мы почти не виделись, но я стал встречаться с людьми, с Наташей Горбаневской, приехавшим из Ленинграда Витей Файнбергом. Мы не хотели, чтобы о демонстрации пошёл слух, у нас не было ощущения, что мы должны готовить её через широкое оповещение. Это и практически было очень трудно.

Павел Литвинов и Лариса Богораз (фото из архива общества Мемориал)

А 21 августа мы все случайно встретились в одном месте – это был суд над Анатолием Марченко. Суд находился на Бутырском валу, Марченко судили за нарушение паспортного режима. Он тогда жил и работал в Александрове, приезжал на выходные в Москву, что не было нарушением – на три дня приезжать было можно. К тому времени уже вышла его книга «Мои показания», но они не хотели судить его за книжку, а решили судить за нарушение паспортного режима. Защищала Марченко Дина Исааковна Каминская, тем не менее, ему дали максимум – год строгого режима.

Обычно в суды нас старались не пускать, даже родственников, и уж тем более друзей, держали снаружи. На этот суд нас пришло человек 30 и неожиданно нас всех пустили в зал. Так что мы видели и Толю Марченко, и слышали защиту Дины Исааковны. Пустили, видимо, испугавшись, что мы спонтанно устроим демонстрацию, потому что суд был через несколько часов после объявления о вводе войск в Чехословакию. Никогда – ни до, ни после – всех на суд не пускали. Так они хотели предотвратить скандал, направив наше возмущение на суд над Толей Марченко. Толе дали год и тут же взяли под стражу. А мы все вместе пошли по Бутырскому валу в сторону Савёловского вокзала. Возле суда была группа гбшников, которые нас открыто фотографировали. С нами была подруга Лары Нина Лисовская, которая пыталась их снять своим фотоаппаратом. И кто-то из них вырвал у неё фотоаппарат. Я подошёл и потребовал вернуть его. Видимо, у них был приказ не устраивать скандала, и он вернул фотоаппарат мне, и я стал их снимать.

Так мы медленно шли нестройной толпой, все в большой депрессии от событий в Чехословакии и от того, что Толе Марченко дали лагерь. Ко мне подошёл Толя Якобсон и говорит: «Павлик, ты, наверное, будешь устраивать что-нибудь по поводу Чехословакии. Не забудь мне передать». Через пару минут подходит Костя Бабицкий: «Если ты будешь что-то организовывать, не забудь мне передать». То есть среди нашего круга идея была спонтанной. Лара на следующий день предложила время и место – 12 часов в воскресенье. Я не знаю, как она решила выбрать именно это место, я сказал «хорошо». Были какие-то разговоры, и её и меня пытались отговаривать. И мы колебались – идти или не идти. В конце концов решили, что кто придёт, тот придёт. Я приехал к Пете Якиру, он сказал «я приду», потом струсил и не пришёл, сказав, что его по дороге задержал КГБ, что было неправдой. Тем не менее, он успел сказать нескольким людям, которые пришли – Тане Баевой, Владимиру Дремлюге. Должен был быть на нашей демонстрации и Толя Якобсон – он был на даче в Голицино с их сыном и просил меня, если что-нибудь будет, сообщить ему через его жену Майю. Мы пошли к ней с Ларисой Богораз в Фундаментальную библиотеку общественных наук на ул.Фрунзе. Майя прошла через сталинские лагеря, двоих людей по одному с ней делу о «молодёжном ленинском совете» расстреляли. Майя сказала нам, что она не передаст, поэтому Толи Якобсона на демонстрации не было.

Воскресенье, 12 часов – это была идея Ларисы Богораз: она сказала, что сообщила о времени и месте иностранным журналистам. Я не помню, почему выбрали именно Лобное место, хотя была идея встать у Минина и Пожарского, как символ освобождения страны, но я не спорил – выбрали и выбрали.

Много тогда пришло журналистов?

Это были иностранные журналисты, их пришло 4 или 5. Но они не поняли, откуда следует идти и подошли со стороны Храма Василия Блаженного. Поэтому они не сразу нас увидели, к моменту, когда они подошли, у нас уже вырвали плакаты. Они начали нас фотографировать с запозданием на пару минут. Я не видел этого сам, но мне потом сказали, что их окружили кгб-шники, взяли у них камеры, открыли их, засветив плёнки, и отдали обратно. Так что ни одного снимка демонстрации не сохранилось. Вообще с фотоаппаратами было плохо, они были не у всех, да и традиции такой тогда не было – фотографировать. Сейчас, конечно, совершенно другая история, когда у каждого в кармане есть телефон с камерой. А тогда фотоаппарат был чем-то необычным в руках у человека, если он не турист. Ещё там была моя жена Майя Копелева, жена Кости Бабицкого Таня Великанова, был французский профессор, друг Синявского. Но ни у кого из них не было фотоаппарата. А у всех профессиональных журналистов плёнки засветили.

Многие ли тогда в СССР узнали, что прошла такая демонстрация, был какой-то резонанс?

Насколько я понимаю, люди узнали, но без деталей. Знали в Москве, в семьях, в которых слушали иностранное радио – об этом ведь стало известно только через западную прессу. О факте демонстрации, без деталей, передавали по радио на следующий день, не знали даже, кто в ней участвовал, моё имя прозвучало позднее, когда я уже сидел в Лефортово. На третий день Наташа Горбаневская, у которой прошёл обыск, но её не арестовали, так как у неё был маленький ребёнок и потому её решили не трогать, написала письмо с описанием демонстрации и передала его английским журналистам. Это письмо было опубликовано в зарубежной прессе, зачитано по радио – так стал известен список тех, кто там был и главные лозунги демонстрации (самым известным стал лозунг «За вашу и нашу свободу»), потом список и лозунги передали и по радио. Это всё стало известно в течение трёх-четырёх дней. Но 21 августа включили глушилки, и, конечно, надо было суметь это расслышать. А уже когда был суд и через три месяца вышли две публикации – одна в «Московской правде», другая в «Вечерней Москве» – в них вообще не объясняли, что мы сделали, в статьях Чехословакия не упоминалась. Написали, что группа нарушителей спокойствия и хулиганов (про каждого из нас написали какие-то гадости, например, про меня написали, что я алкоголик и не плачу алиментов и всё в таком духе) пришли и устроили сборище (использовали именно это слово, потому что слово «демонстрация» – высокое слово). И написали, какие сроки нам дали.

Письмо Натальи Горбаневской (фото из архива общества "Мемориал")

Было ли вам страшно? Ведь вы не могли не понимать, что будут репрессии?

Мне не было страшно, я ожидал гораздо худшего: 7 лет лагеря плюс 5 лет ссылки – максимум, который могли дать по 70-й статье. Но они решили спускать это на тормозах из-за Чехословакии и не употреблять «антисоветскую» 70-ю статью (агитация и пропаганда), а использовать новую, 190-ю статью (190-1 – «Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй» и 190-3 «Организация групповых действий, нарушающих общественный порядок»). Это было на уровень ниже, находилось в ведении прокуратуры, а не КГБ, и по ним было максимум 3 года лагеря. По 190-3 нам предъявили злостное нарушение, помешавшее работе городского транспорта, хотя по Красной площади в то время никакой транспорт уже не ходил. Бывало, проезжали машины в Спасские ворота Кремля, но это было, может быть, раз в 3 часа. Оказывается, вскоре после нашей демонстрации в Кремль привезли Дубчека и Черника, теоретически это могло совпасть по времени, но мы об этом не знали. Моё имя в то время было хорошо известно в западной прессе, и власти решили не раскачивать лодку. Мне дали 5 лет ссылки, Ларисе Богораз – 4 года ссылки, Косте Бабицкому – 3 года ссылки, а Вадиму Делоне и Владимиру Дремлюге дали по 3 года лагеря. Больше всех досталось Вите Файнбергу: его на демонстрации ударили кастетом и выбили ему четыре зуба, не хотели показывать без зубов на суде, объявили сумасшедшим и он провёл 5 лет по психушкам, в основном ленинградским. Он абсолютно несгибаемый человек, большой физической силы. С ним ничего сделать не смогли, у него был такой же характер, как у героя романа «Пролетая над гнездом кукушки». И он до сих пор жив, живёт во Франции.

Павел Литвинов в ссылке в Забайкалье (фото из архива общества "Мемориал")

Предполагали ли вы, выходя на эту демонстрацию, как-то повлиять на власть?

Именно такую цель мы и ставили. Мы считали себя вполне патриотическими (не употребляя этого слова) гражданами страны, мы хотели, чтобы она выполняла свои собственные законы – принцип, который лучше всех сформулировал Александр Есенин-Вольпин. Ему говорили: «Что вы ссылаетесь на советскую Конституцию? Это фиктивная бумаженция, которой они подтираются». А он отвечал: «Есть советская власть, основанная на советской Конституции, которую мы в целом поддерживаем, а есть советская банда, которая эту Конституцию нарушает. И мы методами советской власти боремся с советской бандой». Это немножко иронический поворот, но мы его разделяли. Мы хотели, чтобы была советская власть, которая опирается на законы и эти законы исполнялись. Другое дело, что мы знали, что этого не произойдёт.

Своевременная песня

Знал ли Галич, когда писал песню «Петербургский романс», о планируемой демонстрации? Ведь в ней были строки, как будто обращённые к вам и вашим друзьям :

И всё так же, не проще,
Век наш пробует нас:
Можешь выйти на площадь?
Смеешь выйти на площадь?
Можешь выйти на площадь,
Смеешь выйти на площадь
В тот назначенный час?!

Мы были знакомы с Галичем, не раз его слышали. Галич не знал о демонстрации, но он был в том кругу, в котором было ощущение, что эта демонстрация может произойти. Он написал эту песню, не имя в виду конкретно кого-то из нас, но ощущение, что кто-то посмеет выйти на площадь, у него было.

А песню эту Галич написал в Дубне и исполнил её на концерте, где был и мой тесть Лев Копелев, они дружили с Галичем. У Копелева была абсолютная память. Он вернулся из Дубны 23 августа, мы с Майей пришли к нему и он нам спел эту песню, без гитары, но он точно всё запомнил. И я, вроде бы, сказал, хотя я этого уже не помню, что это «очень своевременная песня». (Об этом рассказывал и сам Галич в одной из своих передач на «Радио Свобода»: «Эта песня удивительным образом, я очень горжусь этой странной догадке, потому что я естественно ничего не знал о предстоящей демонстрации, связалась в моём сознании, да и в сознании слушателей, вот с этим событием 25 августа 68 года». – прим. Activatica).

Мы с Майей тогда не стали говорить Копелеву про демонстрацию, все родственники и так боялись нашего прихода и подозревали, что мы хотим Льва Зиновьевича заманить в какие-нибудь действия. Чтобы не говорить об этом в квартире, мы пошли с ним гулять. «Ввели войска в Чехословакию, надо менять тактику. Наверное, надо начинать агитацию среди рабочих», – сказал Лев Зиновьевич. Мы погуляли, так ничего и не сказав ему про демонстрацию, и уехали.

Диссидентов было не так много. Как вы считаете, они сумели как-то повлиять на страну, вызвать начавшиеся почти на 20 лет позже перемены?

В 1968 году письма против ввода войск в Чехословакию подписали около 800 человек, в основном в Москве, хотя были подписи и в Ленинграде, Киеве, Новосибирске, других городах. Вот эта подписная кампания, иностранное радио и появление диссидентского движения, безусловно, оказали какое-то влияние. Мой хороший знакомый, математик Сергей Артёмов, живущий сейчас в США, в августе 1991 провёл три дня возле Белого дома. У него очень острый глаз и он сказал мне, что люди, которых он видел и с которыми общался в те дни возле Белого дома, были людьми, чьё сознание изменили диссиденты. Мне было очень приятно это слышать.

Павел Литвинов в Москве, лето 2017 г. Фото Вадима Кантора

 

Поделиться:

Также рекомендуем прочитать:
| В Коми округе откроют новые «последние адреса»
| «Собака-Сталин»: Истории женщин, осуждённых за борьбу с режимом. Через что проходили молодые девушки, чьё мнение отличалось от официального
| Колымский трамвай
| Подведены итоги акции «ЧИСТЫЕ ОКНА»
| «Следователь задаёт ему вопрос как польскому шпиону, а он отвечает как советский разведчик»
| В Перми завершились Гражданские сезоны
| Памятник репрессированным литовцам в Галяшоре готовят к открытию. Сейчас идет процедура по признанию монумента объектом культурного наследия.
| Война с непредсказуемым прошлым. Как события крупнейшего вооруженного конфликта XX века оценивают в ЕС и России
| Выставка «История пермских политлагерей: 1972 – 1992 годы». Запись на экскурсии
| Реабилитированные жертвы репрессий получат субсидии на улучшение жилищных условий

blog comments powered by Disqus